Николай Гуданец 
Забудь, прошу тебя

Гуданец Николай
Забудь, прошу тебя

Николай Гуданец 
Забудь, прошу тебя... 
- Тим, - сказал отец. - Ты опять взялся за свое? 
Он стоял со свечой в распахнутом окошке. При холодном трепетном свете его лицо казалось гипсовым. 
В испуге мальчик отпрянул. Свисающие ветви ивы расступились и окутали его темным шелестом. 
- Не прячься - я все видел. Поговорить надо, Тим. Ты слышишь? 
- Да... - отозвался мальчик. 
- Давай сюда, сынок. Давай, пока не увидел никто. Не бойся, я тебя не трону. 
Поколебавшись, Тим покинул свое лиственное укрытие и приблизился к окну. Отец отошел в глубь комнаты. Мальчик ступил на подоконник, соскочил на пол и встал, понурившись. Некоторое время они молча стояли друг против друга. Слышно было, как бесконечную ночную тишину сверлят цикады и где-то, на другом краю спящей земли, тащится скрипучая повозка. Со вздохом облегчения отец затворил окно, поставил подсвечник на стол и сел на кровать мальчика. 
- Я же тебя просил, Тим, - начал он. - Просил или нет? 
Сын не отвечал. 
- Ты не такой маленький, должен понимать. Зачем ты это делаешь? 
Мальчик порывисто поднял голову. Набежавшие слезы блеснули в его глазах. 
- Папа, но почему, почему?.. Я ведь не делаю ничего плохого... Никто даже не видел. Я осторожно, честное слово... 
- Не увидели сейчас, так увидят потом, - возразил отец. - Рано или поздно тебя заметят, и что тогда? Об этом ты подумал? Хочешь, чтобы тебя стороной обходили, чтоб дразнили, как дурачка Фаби, так, что ли? Подумай о нас с матерью. Как-никак, среди людей живем. Я не хочу, чтобы соседи показывали на нас пальцем. 
Ночная бабочка трепетала под слабо озаренным потолком. Она мягко тыкалась в побелку, словно рука, накладывающая незримый шов. Потом по стремительной спирали спустилась к свече и заплясала вокруг нее, колебля язычок огня. Она порхала, сужая кольцо своего полета, и вдруг коснулась пламени. Раздался еле слышный треск, словно маленькую жизнь насекомого единым махом разорвали в клочки. Мгновение спустя обгоревшая бабочка лежала на столе, и ее лапки судорожно комкали воздух. Потом она затихла. 
- Видишь? - сказал отец. - Видишь, что с ней стало? Но тебе-то разум дан, Тим. Ты должен понимать, что к чему. Вот вырастешь, станешь взрослым, надо будет обзаводиться своим домом, кормить семью. Кто тебе даст работу, если люди начнут обходить тебя стороной, как зачумленного? 
- Я могу наняться в цирк, - прошептал мальчик. 
- Этого еще не хватало! - от возмущения отец вскочил. - Все в нашем роду зарабатывали на жизнь честным трудом. И прадед твой, и дед, и отец. Я не хочу, чтобы ты стал ярмарочным трюкачом без роду и племени, без куска хлеба и без крыши над головой. Такого позора в моей семье не будет. А о матери ты подумал? Что, хочешь свести ее в могилу? Да? Я ведь ей ни полсловечка еще не сказал. А ну как она узнает? 
Мальчик потупился. Его маленькое сердце выворачивалось наизнанку от горя и стыда. 
Отец подошел к сыну и привлек к себе за плечи. 
- Брось это дело, сынок, - заговорил он укоризненно и просяще, поглаживая волосы Тима. - Брось. Ни тебе от этого проку, ни нам чести. Ну пожалуйста. Забудь, что ты это можешь. Ради нас и ради себя. У тебя когда-нибудь будут дети. Ради них забудь об этом, пожалуйста, Тим. Поверь, так оно спокойнее. Потом ты сам поймешь, что я был прав. 
Тим всхлипнул. Он ткнулся лицом в рубашку отца. 
- Папа... - прерывающимся голосом проговорил он. - Папочка... Но... это так... здорово... Если бы ты знал, как это здорово... 
На груди отца расплылось мокрое и горячее пятно. Он прижимал к себе сына и гладил его по голове, и все никак не мог проглотить квадратную судорогу в горле. 
- Да я знаю, сынок. Знаю. Меня самого за это папаша ого-го как лупил... Двух раз с меня хватило, и больше в жизни не пробовал. Да потом и некогда было думать об этом. Вот так-то. 
Мальчик отстранился в изумлении. 
- Так ты... тоже?! И ты? 
Отец кивнул. 
- Да. И дед твой это умел, и прадед, и прапрадед. Все пошло с колдуна, который много лет назад жил в нашем городке. Твоя прапрапрабабка купила у него снадобье, чтобы ребенка родить здоровым, сильным и счастливым. Что за снадобье такое, не знаю. Никто не знает. С тех самых пор в нашем роду все и впрямь были крепкими на диво. А еще они умели ЭТО. Умели - и все тут. 
Тим слушал с раскрытым ртом. Он смотрел на отца так, словно увидел его впервые. 
- Прапрапрадед был умным человеком, - продолжал отец. - Он строго-настрого приказал жене и сыну молчать. С тех пор так и повелось. Никто в городке не знает о нашем даре. Ни к чему он, Тим, поверь. С тех пор, как я его забросил, ни разу не пришлось мне пожалеть. Теперь уж разучился, поди... 
Отец задумался. Лицо его стало непроницаемым и тихим, как бывает, когда зрение и слух человека обращаются внутрь него. Вдруг он приподнялся над полом и повис в воздухе. 
- Нет, не разучился... - пробормотал он и медленно, с опаской позволил себе опуститься. 
- И ты совсем... ни разу... никогда... 
Отец покачал головой. 
- Нет. Даже мама не знает. Не говори ей, Тим. Не выдавай меня. Будь умницей. 
Он обнял мальчика и потерся о его щеку носом. 
- Спокойной ночи, сынок. И забудь об этом. Прошу тебя. 
Он пошел к двери, обернулся, посмотрел на Тима. Казалось, он хотел что-то добавить, но передумал. Вышел и осторожно притворил дверь. 
Мальчик распахнул окно и сел на подоконник. Пышная и свежая темнота обняла его. Запахи ночных цветов душистой радугой реяли над клумбой. Меж ветвей ивы крался тихий, как лепет, ветер. Звенели цикады. Звездное небо текло и дрожало, а спящий городок опрокидывался и все проваливался и проваливался в эту бездну, не достигая дна. Нежная прохлада забиралась под рубашку и тихонько шевелилась меж телом и тканью. 
Тим затрепетал и приподнялся над подоконником. Он повис, покачиваясь, точно воздушный шарик на нитке. Осторожно выплыл из окна и огляделся. Ни души, ни огня не видно было в городке. Поколебавшись, мальчик рывком повернулся и влетел обратно. Задул свечку, нырнул в кровать и свернулся калачиком. 
- Нельзя, - сказал он себе. 
Блаженное тепло заструилось по коже, смывая озноб полета. Тим зарылся в подушку, и его зажмуренные глаза ожгло слезами. 
- Нельзя, - повторил он. 
Он лежал, тихо, беззвучно плача. И сон спустился к мальчику и окутал его душу милосердной тьмой. 
Наутро, после завтрака, Тим вышел погулять. 
Ясное, безоблачное небо предвещало погожий день. Ночной холодок еще соперничал с дневным теплом, и в тени было зябко, а на солнце жарко. 
Тим направился к пустырю за церковью, где мальчишки обычно собирались для игры в лунки. Он беспечно посвистывал на ходу и перебирал в кармане куртки горсть стеклянных шариков. Почти от самого дома за ним увязалась бродячая собака. Пегая и вислоухая, она трусила за мальчиком не отставая. 
- Ну что тебе? - спросил Тим, остановившись. 
Собака села и уставила в него влажные вишни глаз. Казалось, она, созерцая мальчика, читает про себя молитву на собачьем языке. 
Тим протянул руку, но собака испуганно отскочила и завиляла хвостом. Мальчик пожал плечами. 
- Не пойму я тебя, - сказал он и пошел дальше. 
На пустыре еще не было никого, кроме рыжего Дильса по кличке Битка. Он слонялся вдоль забора и сшибал хворостиной макушки крапивы. 
- Привет, - крикнул Тим. 
- Здорово, - ответил Битка. - Это что за собака, твоя? 
- Бродячая. Сама прицепилась. Ну что, сыграем? 
- У меня шариков нет, - печально сообщил Битка. - Вчера проиграл последние. 
- Хочешь, одолжу парочку? 
- Не-е. А ну как и их проиграю, тогда отдавать нечем. 
Тим поскреб в затылке. 
- Тогда давай так. Если проиграешь, будем считать, что я их тебе дарил. 
Битка всерьез задумался. 
- Эй, мальцы! - позвал кто-то. 
Возле церкви стояли двое незнакомцев. По торбам с инструментами, висевшим через плечо, в них легко было угадать бродячих мастеровых, которые летом ходят по городам и селам в поисках заработка. 
- Где ваш пономарь живет? - спросил мастеровой помоложе, одетый в латаные брюки и красную клетчатую рубаху. 
- А здесь, неподалеку, - отозвался Тим. 
- Сбегай к нему, попроси, чтобы открыл церковь. Нам работать надо. Вот, держи яблоко. 
Тим на лету поймал яблоко и сунул за пазуху. 
- Я мигом, - пообещал он. 
Тут из-за угла появился хромой пономарь Маттас со связкой ключей. 
- А, вы уже здесь, - обрадовался он и отпер дверь черного хода. - Ну и слава тебе, господи. Заходите. 
Мастеровые и пономарь скрылись в церкви. Тим отсчитал Битке четыре шарика. Мальчики кинули жребий, и первый номер выпал Тиму. Он отошел к черте, подбросил шарик на ладони, тщательно прицелился. 
Вдруг собака залаяла, забегала по пустырю, подняв морду. 
Тим посмотрел вверх и увидел на балюстраде колокольни двоих мастеровых. Парень в клетчатой рубахе повесил на плечо моток веревки и, цепляясь за громоотвод, полез на черепичную маковку, которая снизу выглядела не больше тюльпана. Вспугнутые голуби, словно чаинки в стакане, кружили над позолоченным флюгерным петухом, венчавшим покосившийся шпиль. 
- Ух ты, - сказал Битка. 
Мальчики оставили игру и выбежали на площадь перед церковью, откуда лучше видны были колокольня и человек на ней. Собирались зеваки. 
- Отчаянный парень, - приговаривал жестянщик Дат, задрав голову. - Я бы так не смог, ни даже за полцарства. 
- Лишь бы не сверзился, - заметил старик Наль. - Там давным-давно все сгнило да проржавело. 
- Ничего, - ответил кузнец Хортис. - Долезет до верха, привяжется веревкой. 
Затаив дыхание, Тим смотрел, как на головокружительной высоте развевается клетчатая рубаха. Вот смельчак наконец добрался до шпиля, захлестнул веревку и опустил ее конец своему напарнику. Потом выпрямился во весь рост и, держась за флюгерного петуха, помахал рукой людям на площади. 
И тут шпиль с треском накренился. Мастеровой потерял равновесие, взмахнул руками и, упав на черепицу, заскользил вниз. Чудом он успел схватиться в последний миг за веревку, слетел с маковки и повис, раскачиваясь, над площадью. 
Раздались крики ужаса. Пегая собака заметалась и залаяла. 
Извиваясь всем телом, парень старался подтянуться, перехватить веревку. С трудом ему удалось немного подняться и достать до водосточного желоба. Ухватившись за него, мастеровой попытался закинуть ногу на карниз, но тут желоб прогнулся, и человек повис на нем, вцепившись пальцами в гладкую жесть. Считанные секунды отделяли его от падения - либо соскользнут руки, либо оторвется желоб. Неподвижно висел он под карнизом, сознавая безнадежность своего положения и готовясь к неминуемой смерти. Ветерок поигрывал подолом рубахи. 
И тогда не помнящий себя, задыхающийся Тим почувствовал, что земля ушла из-под ног. Словно сама собой, двинулась вниз и стремительно уменьшилась площадь. Горизонт поднимался вместе с мальчиком, городок стал виден как на ладони, показались далекие лесистые холмы, меж которых вилась речка. Но этого мальчик не замечал, он видел только висевшего на колокольне человека. Тим подлетел к нему и мертвой хваткой вцепился в ремень. 
- Не бойтесь! - крикнул он. 
Напрягая все силы, мальчик пытался подняться со своей ношей на карниз. Вдруг на его лицо упала тень. Он поднял голову и увидел, что старик Наль, распластавшись в воздухе, держит парня за запястье. Чье-то плечо коснулось Тима. Это Битка подлетел и обхватил ногу мастерового. И еще чье-то дыхание послышалось рядом... И еще... 
- Ну-ка, все разом, полегоньку вниз, - велел Наль. 
- Эй, полегче... 
- Сам не толкайся, ч-черт... 
- Не так шибко... 
- Крепче держи, болван... 
Причудливая гроздь человеческих тел плавно спускалась с колокольни. Собака носилась кругами по пустой площади и сумасшедше выла. 
- Уф-ф... 
- Все... 
На земле образовалась бесформенная куча рук и ног. Огрызаясь беззлобно, люди кое-как встали, расступились. Мастеровой сидел в пыли и ошарашенно озирался. 
Старик Наль повернулся, пошел прочь. Заковылял в другую сторону пономарь Маттас. За ним последовали Дат и Сторген, один за другим расходились жители городка, молча и поспешно, не глядя друг на друга. 
- Айда, - дернул Тима за рукав Битка. 
Мальчики скрылись за углом церкви, следом потрусила пегая собака. 
- Эй, куда же вы, - пробормотал мастеровой. 
Площадь опустела.